Акрил/ холст

«Вечером мама ласково советовала: „Просто терпи, считай овечек, милая, и ты уснёшь“. Она и считала. Раз овечка. Два овечка. Три овечка. Мягкие, пушистые кудряшки. Белые облака на зелёном лугу... Уснула. Склонив головы набок, мёртвые овцы продолжали свой бесконечный безмолвный счёт. Раз. Два. Три».

«И пришёл он. Вместе с объявлением, что для номера, так любимого публикой, всё готово. Актёрам пора входить в роль. Смиренно. Играть по правилам, которые существуют так давно. Здесь выдают костюмы. Белые. Свое место, своя роль. Номер начинается, и зал аплодирует.»

«Дом в лесу, вросший в землю, переплёлся с корнями деревьев, как живой организм. Пустые стены и потрескавшаяся черепица держат тишину, густую и вязкую, как кровь. Ни одного окна… только глухие преграды, отталкивающие свет. Дом кажется слепым, но он не родился таким. Время исказило его. Он стал закрытым, пряча её в своей тьме от того света, что способен обнажить мир до самых костей.»

«Она собрала волосы, надела любимое платье и отправилась к их месту в парке.
По городу звучали сирены, крики поднимались волнами, улицы держали тревожный ритм.
Ночь сияла звёздами над погружённым во тьму городом. Он ждал её в конце дорожки, обнял за талию, и спокойная мысль оформилась ясно и твёрдо: мы вместе, и это главное.»

«Дождь едва слышно падал на водную гладь. Воздух пах сыростью и тайной. Луизиана растворялась в тумане болота. На её голове жаба, странный неподвижный король. Она не пыталась его снять, и это делало всё ещё более странным. Болото шептало. Луизиана шла дальше туда, где граница между мирами едва ощущалась.»

«На мгновение она оборачивается, чтобы увидеть дом, в котором прожила слишком долго… То пространство, которое так и осталось чужим. Свет тлеющего его тела осветил дорогу. Впереди прохлада ночи, тропа и движение к единственному месту, где возможны тишина и цельность. Она уходит домой.»

«Мой покой нарушил шум. Последний автобус скрипнул дверью и скрылся за поворотом. Тогда то я и увидел её. Она бежала по мокрому асфальту. Не успела. Мне стало её жалко. Я прыгнул к ней на руки и тихо заурчал, стараясь успокоить, сказать: «Я с тобой». Она прижала меня, и в этом мгновении, посреди пустого света фонарей и ночной дороги, мы были вместе.»

«Все билеты были раскуплены. Пахло пылью, палёным сахаром и сыростью. Тошнотворно-сладкий, почти невыносимый коктейль. Маленькое, рассечённое венами тело козлёнка повторяло правила игры. Красота и боль, смерть и смех в одном жестоком представлении. Он был приглашением наблюдать, как мир превращает невинное в объект для зрелищ, а жизнь в спектакль жестокости.»